Искусство начинается с "чуть-чуть". А человек?

Некоторое время назад в одной из книг мне попался короткий эпизод с художником Карлом Брюлловым. Я тогда отметил его для себя, но мысль, заключённая в нём, продолжала возвращаться.

Однажды Брюллов посмотрел на этюд своего ученика и лишь слегка его поправил.

Ученик удивился:— Вот чуть-чуть тронули, а всё стало другим.

Брюллов ответил:— Искусство только там и начинается, где начинается чуть-чуть.

Сегодня, глядя на играющих внуков, я снова подумал об этих словах. Не потому, что между живописью и воспитанием существует простое сходство, а потому, что и там и здесь решающее часто невозможно увидеть сразу.

Мы привыкли представлять воспитание как направленное действие взрослого: объяснить, запретить, похвалить, наказать, подать хороший пример. Но ребёнок формируется не только в те минуты, когда мы обращаемся непосредственно к нему. Возможно, гораздо больше он узнаёт о мире тогда, когда мы вообще забываем о его присутствии.

Он видит, как меняется наш голос в разговоре с человеком, от которого мы зависим. Замечает, одинаково ли уважительно мы разговариваем с сильным и со слабым. Чувствует, действительно ли мы слушаем его или лишь терпеливо ждём, когда он закончит. Понимает, что для нас важнее: истина или желание непременно оказаться правым.

Мы можем говорить ребёнку о доброте, но он запомнит, как мы отнеслись к тому, кто ничем не мог быть нам полезен. Можем учить его честности, но он увидит, как легко мы находим оправдание собственной лжи. Можем требовать уважения к старшим, но именно по нашему отношению к нему он впервые узнаёт, что вообще означает уважать другого человека.В этом и заключается сложность воспитания: ребёнку передаются не только наши убеждения. 

Ему передаются наши противоречия, страхи, способы обижаться и прощать, наше отношение к поражению, деньгам, власти, чужому успеху и собственной неправоте.Причём передаётся всё это не в виде готовых правил. Скорее, ребёнок постепенно усваивает определённую интонацию существования. Рядом с одними взрослыми мир кажется местом, где можно задавать вопросы и не бояться ошибки. 

Рядом с другими он представляется пространством постоянной угрозы, в котором необходимо скрывать слабость и заслуживать любовь.Возможно, именно это ощущение мира и является самым глубоким результатом воспитания.Толстой писал о «чуть-чуточных изменениях» сознания. Они почти неразличимы в тот момент, когда происходят. Одно резкое слово не определяет судьбу ребёнка. 

Один внимательный разговор тоже не делает его другим. Но жизнь складывается не из одного случая. Она складывается из повторений.Из того, что происходит снова и снова.Если ребёнка иногда не услышали — это обычная человеческая усталость. Но если его не слышат постоянно, молчание постепенно становится для него естественным состоянием. Если взрослый однажды признал свою ошибку, это может показаться мелочью. Но из таких мелочей рождается представление о том, что достоинство не требует непогрешимости.

Мы никогда не знаем заранее, какое наше слово останется в детской памяти. Более того, ребёнок может забыть само событие, но сохранить возникшее тогда чувство: со мной считаются или меня терпят; миру можно доверять или от него следует защищаться; любовь даётся свободно или её необходимо постоянно заслуживать.Наверное, поэтому воспитание нельзя полностью свести к методике. Здесь нет точного набора действий, который гарантирует заранее известный результат. Ребёнок — не этюд, который можно исправить несколькими движениями кисти. 

Он сам смотрит, сравнивает, сопротивляется, выбирает и однажды начинает жить отдельно от наших представлений о нём.Возможно, задача взрослого состоит не в том, чтобы создать человека по собственному замыслу, а в том, чтобы не заглушить в нём способность стать собой.И это тоже происходит через «чуть-чуть»: чуть больше внимания, чуть меньше самоуверенности, чуть больше готовности увидеть в ребёнке не продолжение себя, а отдельную жизнь.Большие перемены редко объявляют о своём начале. Чаще они приходят на цыпочках.Оглядываясь назад, мы, возможно, обнаружим, что многое в нас родилось именно так — не из великих наставлений, а из едва заметных мгновений, значение которых стало понятным лишь много лет спустя.